Неточные совпадения
—
Ну, позвольте, а как
вам показался полицеймейстер? Не правда ли, что очень приятный человек?
—
Ну, так чего же
вы оробели? — сказал секретарь, — один умер, другой родится, а все в дело годится.
—
Ну да уж извольте проходить
вы.
—
Ну, извольте, и я
вам скажу тоже мое последнее слово: пятьдесят рублей! право, убыток себе, дешевле нигде не купите такого хорошего народа!
—
Ну, нечего с
вами делать, извольте! Убыток, да уж нрав такой собачий: не могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совершить, чтоб все было в порядке.
—
Ну, вот
вам еще доказательство, что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню, как теперь, что я сижу возле Манилова и говорю ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах, как он мне показался противным!
Вы не можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным.
—
Вы, матушка, — сказал он, — или не хотите понимать слов моих, или так нарочно говорите, лишь бы что-нибудь говорить… Я
вам даю деньги: пятнадцать рублей ассигнациями. Понимаете ли? Ведь это деньги.
Вы их не сыщете на улице.
Ну, признайтесь, почем продали мед?
Ну, послушайте:
ну, вот я
вам на суд…
Ну, что
вам далось это потомство?
—
Ну, бог с
вами, давайте по тридцати и берите их себе!
—
Ну, а если
вы продадите деревню, это
вас поправит? — спросил он.
—
Ну, расспросите у него,
вы увидите, что… [В рукописи четыре слова не разобрано.] Это всезнай, такой всезнай, какого
вы нигде не найдете. Он мало того что знает, какую почву что любит, знает, какое соседство для кого нужно, поблизости какого леса нужно сеять какой хлеб. У нас у всех земля трескается от засух, а у него нет. Он рассчитает, насколько нужно влажности, столько и дерева разведет; у него все играет две-три роли: лес лесом, а полю удобренье от листьев да от тени. И это во всем так.
— Мило, Анна Григорьевна, до невероятности; шьется в два рубчика: широкие проймы и сверху… Но вот, вот, когда
вы изумитесь, вот уж когда скажете, что…
Ну, изумляйтесь: вообразите, лифчики пошли еще длиннее, впереди мыском, и передняя косточка совсем выходит из границ; юбка вся собирается вокруг, как, бывало, в старину фижмы, [Фижмы — юбка с каркасом.] даже сзади немножко подкладывают ваты, чтобы была совершенная бель-фам. [Бель-фам (от фр. belle femme) — пышная женщина.]
— Послушайте, матушка… эх, какие
вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах.
Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно.
Ну, скажите сами, на что оно нужно?
—
Ну нет, не мечта! Я
вам доложу, каков был Михеев, так
вы таких людей не сыщете: машинища такая, что в эту комнату не войдет; нет, это не мечта! А в плечищах у него была такая силища, какой нет у лошади; хотел бы я знать, где бы
вы в другом месте нашли такую мечту!
—
Ну, если бы это у
вас было, как бы
вы тогда повели жизнь свою?
—
Ну, а какого
вы мнения о жене полицеймейстера? — прибавила Манилова. — Не правда ли, прелюбезная женщина?
—
Ну, может быть, это
вам так показалось: он только что масон, а такой дурак, какого свет не производил.
— Да увезти губернаторскую дочку. Я, признаюсь, ждал этого, ей-богу, ждал! В первый раз, как только увидел
вас вместе на бале,
ну уж, думаю себе, Чичиков, верно, недаром… Впрочем, напрасно ты сделал такой выбор, я ничего в ней не нахожу хорошего. А есть одна, родственница Бикусова, сестры его дочь, так вот уж девушка! можно сказать: чудо коленкор!
— Куда ж еще
вы их хотели пристроить? Да, впрочем, ведь кости и могилы — все
вам остается, перевод только на бумаге.
Ну, так что же? Как же? отвечайте, по крайней мере.
— Страм, страм, матушка! просто страм!
Ну что
вы это говорите, подумайте сами! Кто же станет покупать их?
Ну какое употребление он может из них сделать?
—
Ну, видите, матушка. А теперь примите в соображение только то, что заседателя
вам подмасливать больше не нужно, потому что теперь я плачу за них; я, а не
вы; я принимаю на себя все повинности. Я совершу даже крепость на свои деньги, понимаете ли
вы это?
— Да кто же говорит, что они живые? Потому-то и в убыток
вам, что мертвые:
вы за них платите, а теперь я
вас избавлю от хлопот и платежа. Понимаете? Да не только избавлю, да еще сверх того дам
вам пятнадцать рублей.
Ну, теперь ясно?
Вам будет немножко скучно…
ну, да мы с
вами будем жить по-приятельски.
— Забыть! — проворчал он, — я-то не забыл ничего…
Ну, да Бог с
вами!.. Не так я думал с
вами встретиться…
— Пермете… [Позвольте… (от фр. permettre)]
ну, да что тут!.. просто ангажирую
вас на мазурку…
— Помилуйте, — говорил я, — ведь вот сейчас тут был за речкою Казбич, и мы по нем стреляли;
ну, долго ли
вам на него наткнуться? Эти горцы народ мстительный:
вы думаете, что он не догадывается, что
вы частию помогли Азамату? А я бьюсь об заклад, что нынче он узнал Бэлу. Я знаю, что год тому назад она ему больно нравилась — он мне сам говорил, — и если б надеялся собрать порядочный калым, то, верно, бы посватался…
— Как я рад, дорогой Максим Максимыч.
Ну, как
вы поживаете? — сказал Печорин.
— Скажите, — продолжал он, обратясь ко мне, —
ну что
вы об этом думаете?..
ну, какой бес несет его теперь в Персию?..
— Боже мой, Боже мой! да куда это так спешите?.. Мне столько бы хотелось
вам сказать… столько расспросить…
Ну что? в отставке?.. как?.. что поделывали?..
«Ну-ка, слепой чертенок, — сказал я, взяв его за ухо, — говори, куда ты ночью таскался, с узлом, а?» Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал: «Куды я ходив?.. никуды не ходив… с узлом? яким узлом?» Старуха на этот раз услышала и стала ворчать: «Вот выдумывают, да еще на убогого! за что
вы его? что он
вам сделал?» Мне это надоело, и я вышел, твердо решившись достать ключ этой загадки.
— Ведь он теперь это дело…
ну, вот, по этому убийству… вот вчера-то
вы говорили?.. ведет?
— Для чего я не служу, милостивый государь, — подхватил Мармеладов, исключительно обращаясь к Раскольникову, как будто это он ему задал вопрос, — для чего не служу? А разве сердце у меня не болит о том, что я пресмыкаюсь втуне? Когда господин Лебезятников, тому месяц назад, супругу мою собственноручно избил, а я лежал пьяненькой, разве я не страдал? Позвольте, молодой человек, случалось
вам… гм…
ну хоть испрашивать денег взаймы безнадежно?
— Да как же, вот этого бедного Миколку
вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», —
ну, а теперь, как он уж сознался,
вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!»
Ну, так как же после этого должность не комическая?
В бегах гадко и трудно, а
вам прежде всего надо жизни и положения определенного, воздуху соответственного,
ну а ваш ли там воздух?
—
Ну, так зачем же… как же
вы сказали: чтоб ограбить, а сами ничего не взяли? — быстро спросила она, хватаясь за соломинку.
—
Ну, тогда было дело другое. У всякого свои шаги. А насчет чуда скажу
вам, что
вы, кажется, эти последние два-три дня проспали. Я
вам сам назначил этот трактир и никакого тут чуда не было, что
вы прямо пришли; сам растолковал всю дорогу, рассказал место, где он стоит, и часы, в которые можно меня здесь застать. Помните?
— Положим, Лужин теперь не захотел, — начал он, не взглядывая на Соню. —
Ну а если б он захотел или как-нибудь в расчеты входило, ведь он бы упрятал
вас в острог-то, не случись тут меня да Лебезятникова. А?
— А, почтеннейший! Вот и
вы… в наших краях… — начал Порфирий, протянув ему обе руки. —
Ну, садитесь-ка, батюшка! Али
вы, может, не любите, чтобы
вас называли почтеннейшим и… батюшка, — этак tout court? [накоротке (фр.).] За фамильярность, пожалуйста, не сочтите… Вот сюда-с, на диванчик.
И потому, когда он воскликнул, выходя от Катерины Ивановны: «
Ну, что
вы скажете теперь, Софья Семеновна?», то, очевидно, находился еще в каком-то внешне возбужденном состоянии бодрости, вызова и недавней победы над Лужиным.
Ну вот, например, ведь
вы пошли ко мне теперь мало того что по делу, а за чем-нибудь новеньким?
— И прекрасно, Дунечка.
Ну, уж как
вы там решили, — прибавила Пульхерия Александровна, — так уж пусть и будет. А мне и самой легче: не люблю притворяться и лгать; лучше будем всю правду говорить… Сердись, не сердись теперь Петр Петрович!
Ну, вот точно вижу его, где-нибудь там, в огороде, — в огороде ведь говорили
вы, Заметову-то, а потом у меня-то, во второй раз?
— Эк ведь комиссия!
Ну, уж комиссия же с
вами, — вскричал Порфирий с совершенно веселым, лукавым и нисколько не встревоженным видом. — Да и к чему
вам знать, к чему
вам так много знать, коли
вас еще и не начинали беспокоить нисколько! Ведь
вы как ребенок: дай да подай огонь в руки! И зачем
вы так беспокоитесь? Зачем сами-то
вы так к нам напрашиваетесь, из каких причин? А? хе-хе-хе!
Ну, да мало ль мне мыслей тогда пришло в голову, так что я положил все это обдумать потом, но все-таки почел неделикатным обнаружить перед
вами, что знаю секрет.
— Вследствие двух причин к
вам зашел, во-первых, лично познакомиться пожелал, так как давно уж наслышан с весьма любопытной и выгодной для
вас точки; а во-вторых, мечтаю, что не уклонитесь, может быть, мне помочь в одном предприятии, прямо касающемся интереса сестрицы вашей, Авдотьи Романовны. Одного-то меня, без рекомендации, она, может, и на двор к себе теперь не пустит, вследствие предубеждения,
ну, а с вашей помощью я, напротив, рассчитываю…
— Ведь это не только смешно, это даже уж бесстыдно.
Ну, будь я даже виновен (чего я вовсе не говорю),
ну, с какой стати мне к
вам являться с повинною, когда сами
вы уж говорите, что я сяду к
вам туда на покой?
Ну-с, во-вторых, я потому к
вам пришел…
— Какое право
вы имеете так говорить с ней! — горячо вступилась Пульхерия Александровна, — чем
вы можете протестовать? И какие это ваши права?
Ну, отдам я
вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас совсем! Мы сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я…